Ян Рачинский: Самоорганизация общества – это навык, который вырабатывается длительное время
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ РАЧИНСКИМ ЯНОМ ЗБИГНЕВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА РАЧИНСКОГО ЯНА ЗБИГНЕВИЧА
– Ян Збигневич, скажите, пожалуйста, почему вы считаете, что идея умного голосовании не очень эффективна?
– Тут есть несколько частей. На мой взгляд, умное голосование не просто неэффективно, а самая катастрофическая идея, которая была в постсоветской России. Просто хуже ничего я не знаю. В первую очередь, для меня это то, что преимущество оппозиции было в моральном превосходстве: мы действуем по совести. Умное голосование говорит: «А совесть ни при чем, нужна эффективность, нужна эффективная политика». Вот привет Павловскому. По существу, это продолжение того же самого: цель оправдывает средства. На этом месте остатки репутации оппозиции в глазах широкой общественности тают стремительно. Собственно, и внутри самой оппозиции это тоже породило достаточно сильные разногласия. И, на мой взгляд, это и есть главная проблема. Так же, как Фонд эффективной политики. Эффективность политики не есть главный критерий. Если бы царь Ирод добрался до нужного младенца, это была бы эффективная политика, но вряд ли это было бы поводом для восхищения этим персонажем, независимо от того, насколько эффективно он эту политику осуществлял. И здесь то же самое: по пути точно гарантирована утрата вот этого вот морального превосходства.
Что касается собственной эффективности, то тоже вполне очевидно, что эти иллюзии, что клоны «Единой России» станут бороться с ней, – это не наивность, это какой-то самогипноз абсолютно. Ну, собственно, это и было видно. И это было абсолютно очевидно и предсказуемо. Я про это писал, только опубликовать не удалось. Прогрессивные издания не нашли места, еще чего-то не нашли. Все это было абсолютно предсказуемо.
Для меня принципиально, на мой взгляд, совершенно прав был Андрей Дмитриевич [Сахаров], когда говорил, что наиболее прагматичной является моральная политика. В конечном счете именно она. Думаю, что так и будет сегодня. Я уже не говорю про то, что в этой идее умного голосования довольно много, не скажу мошенничества, лукавства, скажем так. С одной стороны, это голосовать не за того, кто лучше по моральным соображениям, а за того, кто из не «Единой России» имеет лучшие шансы, и дальше сказать, что вот, если он победил, то это благодаря единому этому умному голосованию. На самом деле это совершенно невозможно определить. И то же самое статья была Григория Голосова с кем-то еще, который якобы по питерским голосованиям определял воздействие умного голосования на результаты. Недобросовестная статья. Неумышленно, вполне может, самогипноз тоже, но там просто некорректно поставлена задача и некорректно выбран метод обсчета. То есть это все уход от принципиальных вопросов. И это одна из бед: что попытка не отстаивать позицию, а попытка как-то на кривой козе объехать, перехитрить хитрецов.
– Вы сказали: «Оппозиция», – но мы отдаем себе отчет, что у нас нет такой прямо единой оппозиции, что это очень разномастная публика. Вторая ремарка, что вот этот объединяющий эффект, вот этот «вау эффект», когда мы сказали: «Вот мы победили! Классно, здорово! Вот смотрите, как оно эффективно!», – думаете, это не полезный эффект?
– Нет. Полезный эффект – это победа на честной позиции. Это не мы победили, это мы перехитрили в лучшем случае, хотя и этого практически не случалось. Это все фикция, тут я вижу.
Что касается единства оппозиции, слава богу, что у нас нет ничего консолидированного. Это (тоже я уже много раз это говорил), на мой взгляд, критический момент был в восемьдесят девятом году после смерти Сахарова. Потому что до этого и во главе страны был человек, не стремящийся в вожди, и оппозицию фактически возглавлял по моральным своим качествам тоже человек, совершенно не склонный быть вождем ни в какой степени. Но это, вообще говоря, довольно трудная для многих позиция: если нет командира, нет вождя. Так называемая тогдашняя оппозиция демократическая – это межрегиональная группа – вместо того, чтобы попытаться выстроить какое-то консолидированное управление, деятельность, выработку позиции какую-то коллективную, выбрали себе вождя. Никого лучше бывшего секретаря обкома не нашли. Это было трагическое решение. Это не вопрос качества Ельцина. Это вопрос именно выбора, что вместо того, чтобы действительно объединяться вокруг идеи, стали объединяться вокруг вождя. И дальше мы много чего видели красивого вокруг этой фигуры. И до сих пор в нашей оппозиции, по счастью, единого вождя нет, но очень много желающих занять эту позицию, вместо того, чтобы опять же думать: а в чем задача сегодняшнего дня?
– Вот эта идея ненасильственного сопротивления, диссидентская идея, идея, которую, я так понимаю, вы тоже проводите, можете про нее рассказать подробнее? Почему это эффективно? Почему это целесообразно? Почему надо так? Потому что неочевидно. Не всем. Не всегда.
– Насильственное сопротивление бывает иногда неизбежно. Власти сами, как правило, до этого доводят. И если говорить про дореволюционное сопротивление, в котором мои предки участвовали вполне активно, в том числе в насильственном, было вынуждено именно абсолютным отсутствием обратной связи. Власть не желала слушать общество. Не собиралась никак менять способы управления, совершенно отжившие, и закрывала глаза в огромной степени на реальные проблемы. Конечно, большевики сильно усугубили это. Но дальше у насильственного сопротивления не очень велика перспектива, вообще говоря. Если оно становится больше, чем однократным актом, оно становится деструктивным. Оно более или менее приводит к гражданской войне того или иного масштаба. Одно дело – быстрый какой-то переворот… тоже зависит от масштабов насилия. Насилие само по себе деструктивно: оно разрушает не только тех, против кого направлено насилие, но и тех, кто это насилие применяет. Потому что дальше возникает проблема самооправдания. Поэтому я не очень верю. Я не говорю, что я категорически против насилия. В конце концов, и Чаушеску, и Каддафи сами свою судьбу предрешили. Тут одобрять насилие или не одобрять – в определенных ситуациях это насилие может случиться. Но планировать изменения с помощью насилия, в общем, это довольно бесперспективно.
Есть общая позиция, которая, к сожалению, чем дальше, тем меньше применима к отечественным реалиям. После убийства американского президента (20-й президент США Джеймс Гарфилд в 1881 году был тяжело ранен, после чего скончался) было письмо с позицией «Народной воли», что террор возможен до тех пор, пока нету свободных выборов. Когда у народа есть возможность высказаться и самому определять свою судьбу, террор становится категорически неприемлем. Все. Никакого насилия. Есть нормальные человеческие процедуры. Те режимы, которые уничтожают выборы, явно или неявно сами для себя создают угрозу. Вот это, мне кажется, очень важно.
Ну и, если говорить про реалии, я надеюсь, что ситуация не дойдет до такой грани, когда насилие стихийно станет в повестку дня. Вообще говоря, не только в России, в большинстве стран основная часть населения вовсе не стремится принимать участие в политике, бороться за что-то. У людей много каждодневных проблем: прокормить семью, обучить детей – масса всего. Есть разные интересы, совершенно необязательно это участие в политике. И рассчитывать, что вдруг все как один захотят что-то менять – это иллюзия. Это одна из иллюзий, так же как иллюзия, что если на площадь выйдут четыре миллиона. Они не выйдут. А если выйдут, то это не факт, что про них услышит кто-нибудь. Потому что тут опять-таки вот эта вот странная позиция про неучастие в выборах, какие бы они ни были. Вообще говоря, уличный протест может иметь эффект только при наличии парламентского представительства. Голос улицы должен быть услышан. Чтобы он был услышан, кто-то должен его представлять в верхах. Просто так – мы видели, к сожалению, на примере Белоруссии той же, где были действительно масштабные протесты. И огромное уважение вызывает, но поскольку никакого представительства уже не было и не могло появиться, эти протесты удалось подавить и сохранить вот эту вот нелепую власть белорусскую.
– Альтернатива какая? Просвещение какое-то, медленное дозревание общества до необходимости все-таки какой-то более грамотной коммуникации?
– Вообще говоря, объяснение, прежде всего, для самих себя, для оппозиции самой. Нужно понять, что проблема не в том, чтобы заменить, не знаю, того же Путина на кого угодно, там, на Каспарова. От этого изменится очень мало, потому что вождя, особенно в российских условиях, бюрократическая структура обуздает, перемелет и, вообще говоря…
–…прожует просто.
– Да. Собственно, даже и сейчас можно наблюдать, что бюрократия совершенно не спешит, когда не хочет выполнять распоряжения президента. Как пару примеров из близкой сферы. Была разработана федеральная целевая программа по увековечиванию памяти жертв репрессий. Этот проект был в одиннадцатом году. И товарищ Медведев написал: «Очень важно! Необходимо внедрять». И потом и товарищ Путин тоже как бы это поддержал. Но после хождения по этим вот бюрократическим кругам это уменьшилось в три с половиной раза из предусмотренного. Осталось где-то чуть больше, может быть, 25%, может быть, 30% от того, что там предлагалось. Основные положения все исчезли. Потому что бюрократия имеет свой корпоративный инстинкт. И все, что может быть во вред, они мытьем или катаньем истребляют.
Аналогично на заседании Совета по правам человека была поставлена задача создать базу данных о жертвах репрессий. Товарищ Путин издал распоряжение подготовить предложение. Должны были Росархив, МВД и ФСБ подготовить предложение. На сегодняшний день из этого не произросло ничего, кроме поручения тому же музею ГУЛАГа, с которым теперь неизвестно что, взять на себя эту задачу. А это, вообще говоря, задача, требующая существенных затрат, и материальных.
Поэтому вопрос для меня в том, чтобы понять, что дело не в персоне, дело в осознании глубины проблем, и что ничего нельзя сделать большим скачком. В Китае пробовали – не получилось, и у нас шансов не больше, скорее, меньше. Что это будет медленно, про это писал еще в восемьдесят девятом году, что у нас не 40 лет, как в Восточной Европе, советской власти, а 70. У нас не было никакой преемственности. Вот люди, которые помнили, как бывает устроена власть иначе, к началу перестройки были уже глубокими стариками, очень глубокими. Самоорганизация общества – это навык, который вырабатывается длительное время. У нас это почти утрачено. У нас хорошо выработан навык друг на друга пасть разевать. Но вот так вот, чтобы вырабатывать какие-то позиции и понимать, что движение будет длинным, трудным и, главное, не спешить – этого не было, к сожалению, в девяносто первом совершенно почти ни у кого. И этого до сих пор нет.
Но, по счастью, все-таки при Горбачеве вот эта его позиция, что мы должны вместе переделать страну, она пробуждала у людей инициативу, и люди тогда поверили. Эта вера в значительной степени была утрачена не самой эффективной политикой младореформаторов, которые исходили из экономических каких-то сугубо теорий, не обращая внимания на реакцию людей и на положение людей. Это скомпрометировало во многом саму идею. Но тем не менее пасту в тюбик обратно не запихнешь, и из тех, кто включился в это обновление общества, люди, которые с тех пор продолжают действовать (молодежи довольно много появилось), которые тоже понимают, что вообще-то не в вожде дело, а в том, что нужно как-то друг с другом… благотворительные организации, волонтерские – их довольно много появилось. Это повод для оптимизма.
– И тем не менее каждый раз их задавливают. Чуть что где живое, это сразу же давится.
– Так это власти как раз прекрасно понимают, что самоорганизация общества есть главная угроза. Самоорганизация и самоосознание.
– Буквально недавно в «Яблоке» был круглый стол, и там частично затрагивались эти вопросы. Но они в основном на местном уровне. Митрохин там сказал очень хорошую вещь. Он говорит, что я каждый раз мчусь, где какая там стройка, или лес вырубают, или еще чего, я туда мчусь, с тем чтобы вот те ростки гражданского общества и организации, которые есть, как-то обогреть, поднять, поддержать. Считаете, эффективная стратегия? То есть это так и надо, потому что это не сизифов труд?
– Нет, это не сизифов труд, потому что люди, которые хотя бы пытаются отстоять права местного сообщества, собственно, это и есть главная надежда и главный путь – местное самоуправление, которое истребляет нынешняя власть. Это опять же противоположность того, что при Ельцине все-таки такой явной тенденции уничтожить местное самоуправление не было. Там не было и особой поддержки, но и не было такого явного давления. Это и есть путь, по которому… Может быть, это не единственное, что надо делать, но это, в общем, одна из главных вещей, которые надо делать.
Читать интервью целиком: Ян Рачинский Интервью в читальном зале.
Фото: ЗПЧ
